Культура

Линия защиты Марии Магдалины

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Всё смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета <…>

Л. Н. Толстой. «Анна Каренина»

 

Не мне говорить, что Лев Николаевич — личность, к которой нужно обращаться при любом раскладе, в любые времена. А расклад сегодня специфичный – чисто женский. Взгляд мужчин-писателей на «определённый» тип женщин. Почему многие из любвеобильных амазонок получают даже место главных героинь, за какие такие заслуги? Одно дело, такие, как чеховская Душечка, но что за пристрастие к «плюшкам» и «мармеладкам» у других классиков?

Героинь, ведущих сомнительный образ жизни, в литературе называют мариями магдалинами. Попытаемся разобраться в этом запутанном женском деле не с позиций религиозных догматов, а социальной и нравственной, поскольку цель статьи как раз в этом. Классика становится таковой, когда в её текстах читатель любого возраста находит правильные нравственные ориентиры.

 

Если говорить с позиции светского человека, то Евангелие для меня является не только священной книгой, но и образцом классической христианской литературы. Интересно, что образ кающейся блудницы писался больше католической церковью, а в православии она почиталась, согласно евангельскому тексту, как мироносица, излеченная от семи бесов. 

Из евангельского текста мы узнаём, что она следовала за Христом, присутствовала при его распятии и была первой из людей, удостоившейся явления воскресшего Иисуса.

Откроем Новый Завет и найдём бедную Марию из Вифании. Кроме того, взглянем на этот типичный для эпохи Возрождения образ глазами Тициана и иже с ним. Это укажет нам дорогу, по которой пришла Магдалина из глубины веков в современную литературу.

Тициан Вечеллио написал несколько полотен, посвящённых этому сюжету. На картине 1560 года он изобразил деву с непокрытой головой и распущенными волосами, взгляд, устремлённый в небеса, рука прижата к груди.  Она скорее молится, чем раскаивается. Рядом с ней — предметы, полные символизма: сосуд, традиционный католический символ Марии Магдалины, связанный с приписываемым ей библейским персонажем, неизвестной грешницей, обмывшей ноги Христа миром, череп – символ смертности всего земного, и книга — как символ знания. Позировала для этого шедевра некая Джулия Фестина. Говорят, именно на эту «Кающуюся Марию Магдалину» смотрел Тициан, находясь на смертном одре.

Ранние картины были менее трагичный и полны чистой любви.  На них Мария Магдалина предстаёт не раскаивающейся грешницей, а прекрасной земной женщиной, и взгляд её скорее мечтательный. Ночное небо открывает зрителю молодую рыжеволосую женщину в облегающей тоге. Вот такой поворот в деле. Жила грешницей, а когда одумалась, стала «первой красавицей». 

Замечательный и яркий ход — сделать женщину с сомнительным опытом героиней и примером для неразумной паствы. Смотрите, она была падшей женщиной, раскаялась, была прощена Спасителем  и следовала за ним по пятам. Пусть этот пример станет назиданием для входящих в жизнь юных дев.

Но как ни старались проповедники, а образ кающейся Марии перестал работать только на лоно церкви. Она стала самостоятельной мифологемой в европейском искусстве. Не всякая женщина бросит вызов обществу и пойдёт на лишения ради Спасителя. Следующий шаг – она — жертва обстоятельств, общества, сильных мира сего. И лоно любви победило запреты.

Теперь таких дев не осуждали, скорее входили в положение. Большинство мужчин ими откровенно пользуются, восхищаясь накопленным «опытом».

К концу XIX века образ Марии Магдалины стал даже революционным, протестным в литературе. Вот теперь нам пора перейти к первому обвиняемому по этому громкому «женскому делу».

 

Ну и где наш Ги де Мопассан?

 

Он выбрал для повествования не самое лучшее время во французской истории, чтобы познакомить нас с одной «опытной» дамой.

 

<…> Говорили, что пруссаки вот-вот вступят в Руан.

<…> Последние французские солдаты переправились, наконец, через Сену, следуя в Понт-Одемер через Сен-Север и Бур-Ашар; а позади всех пешком шел генерал с двумя адъютантами; он совершенно пал духом, не знал, что предпринять с такими разрозненными кучками людей, он и сам был растерян великим разгромом народа, привыкшего побеждать и безнадежно разбитого, несмотря на свою легендарную храбрость…

Мопассан, конечно, ещё тот перец, поместил героиню в те самые обстоятельства, когда её осуждаемая обществом «профессия» оказывается спасением для благочестивых людей.

Пышка, а именно так зовут эту французскую деву, — самое слабое звено в линии защиты. Автор не раскрывает нам, какие жизненные обстоятельства толкнули её в куртизанки, но в конце новеллы становится понятным, что из осуждаемой она становится подзащитной. Здесь требуется всё же представить её портрет и как он контрастирует с портретами и поведением её случайных попутчиков, потому что сюжетная нить начинает завязываться в «большом дилижансе с четверкой лошадей».

<…> Женщина — из числа так называемых особ «легкого поведения» — славилась своей преждевременной полнотой, которая стяжала ей прозвище Пышка. Маленькая, вся кругленькая, заплывшая жиром, с пухлыми пальцами, перетянутыми в суставах наподобие связки коротеньких сосисок, с лоснящейся и натянутой кожей, с необъятной грудью, выдававшейся под платьем, она была еще аппетитна, и за нею немало увивались, до такой степени радовала взор ее свежесть. Лицо ее походило на румяное яблоко, на готовый распуститься бутон пиона; вверху выделялись два великолепных черных глаза, осененных длинными густыми ресницами, благодаря которым глаза казались еще темнее, а внизу — прелестный маленький влажный рот с мелкими блестящими зубками, созданный для поцелуя. 
     Кроме того, она, по слухам, отличалась еще многими неоценимыми достоинствами… 

 

Писательская натура любознательна, и потому за ними водится склонность к сбору житейского «мусора», коллекционирование примет времени, его маленьких винтиков и гаек. «Подобранное» аккуратно, чтобы не смахнуть ценную пыль, заносится в блокнот, дневник, а у некоторых даже оживает в графических зарисовках. Мопассан пошёл настолько далеко в описании мира людей и так поглощён идеей произведения, что его как будто мало волнует судьба Франции. Как истинный француз, он спешит на помощь женщине. Теперь представьте нечто подобное в русской литературе:  Отечество в опасности, а писатель занят судьбой «девки». Он даже где-то успокаивает: враг не настолько жесток, как о нём говорят.

<…> За нашествием следовала оккупация. У побежденных появлялась новая обязанность: проявлять любезность к победителям. 
     Прошло некоторое время, утих первый порыв страха, и снова установилось спокойствие. Во многих семьях прусский офицер ел за общим столом. Иногда это был благовоспитанный человек, он из вежливости жалел Францию, говорил, что ему тяжело участвовать в этой войне. Ему были признательны за такие чувства; к тому же, в любой день могло понадобиться его покровительство. Угождая ему, пожалуй, можно избавиться от постоя нескольких лишних солдат. Да и к чему задевать человека, от которого всецело зависишь? Ведь это скорее безрассудство, чем храбрость. А безрассудство больше не является недостатком руанских буржуа, как раньше, во времена героических оборон, прославивших этот город…

 

Понятно, что во время войны жизнь не замирает, а выстраивается эшелоном между линией фронта и тыла. «Мирный» люд приноравливается к ситуации. Во время войны не перестают смеяться, но плачут однозначно больше. Как говорил прусский король Фридрих Вильгельм Первый: «Война войной, а обед по расписанию».

Новелла Ги де Мопассана — не документальная повесть, а изящная пародия на нравы того времени. Осуждаемая, особенно женским обществом, Плюшка становится в прямом и переносном смысле героиней повествования, закрывает своим телом немецкую «амбразуру». На ум приходят сразу две другие французские женщины: Орлеанская Дева — символ войны с англичанами, и Эдит Пиаф, чей голос стал оружием Сопротивления во Второй мировой войне.

Так на героиню смотрят в начале пути:

<…> Как только её узнали, между порядочными женщинами началось шушуканье; слова «девка», «срамота» были произнесены столь внятным шепотом, что Пышка подняла голову. Она окинула своих спутников таким вызывающим и дерзким взглядом, что тотчас же наступила полнейшая тишина и все потупились, исключая Луазо, который игриво посматривал на нее. 
     Скоро, однако, разговор между тремя дамами возобновился; присутствие такого сорта девицы неожиданно сблизило, почти подружило их. Добродетельные супруги почувствовали необходимость объединиться перед лицом этой бесстыжей продажной твари, — ведь любовь законная всегда относится свысока к своей свободной сестре…

В эпилоге мы видим нечто совершенно другое. Подвиг, о котором и не помышляла Пышка, состоял в том, чтобы задобрить  прусского офицера, который не пропускал дилижанс дальше без специального разрешения. Облик обидчика был таков:

<…> высокий белобрысый молодой человек, чрезвычайно тонкий, затянутый в мундир, как барышня в корсет; плоская лакированная фуражка, надетая набекрень, придавала ему сходство с рассыльным из английского отеля. Непомерно длинные прямые усы, бесконечно утончавшиеся по обеим сторонам и завершавшиеся одним-единственным белокурым волоском, столь тонким, что концов его не было видно, словно давили на края его рта, оттягивая вниз щеки и уголки губ… 

Его контрибуция, по законам военного времени, была вполне безобидна, он затребовал к себе Элизабет Руссе.  Так читатель впервые узнаёт настоящее имя Пышки.

    <…>  — Вот еще!.. Не пойду!.. 
     Кругом поднялось движение: все спорили и выискивали причину такого требования. Подошел граф: 
      — Вы неправы, мадам, потому что ваш отказ может повести к серьезным неприятностям. Никогда не следует противиться людям, которые сильнее нас. Это приглашение, несомненно, не представляет никакой опасности; вероятно, надо выполнить какую-нибудь формальность. 
     Все присоединились к графу, стали упрашивать Пышку, уговаривать, увещевать и, наконец, убедили ее: ведь каждый опасался осложнений, которые мог повлечь за собой столь безрассудный поступок. 
     В конце концов она сказала: 
      — Хорошо, но делаю я это только для вас! 
Но Пышка в конечном итоге пошла в расход. Пруссак получил то, что хотел. Элизабет Руссо не пала ниже, чем была. Зато другие овцы и монахини сохранили свою честь в неприкосновенности. 

<…> над всеми властвовала мысль, грубо выраженная его женой: «Раз у этой девки такое ремесло, с какой стати ей отказывать тому или другому?»

Жертвоприношение и желанное освобождение из «плена» компания отпраздновала весело:

 

<…> Настал час обеда; её тщетно дожидались. Наконец явился г-н Фоланви и объявил, что мадемуазель Руссе не совсем здорова и можно садиться за стол без нее. Все насторожились. Граф подошел к трактирщику и шепотом спросил: 
      — Согласилась? 
      — Да. 
     Из приличия он ничего не сказал своим попутчикам, а только слегка кивнул им головой. Тотчас же у всех вырвался глубокий вздох облегчения, и все лица просияли. Луазо закричал: 
      — Тра-ля-ля-ля-ля! Плачу за шампанское, если таковое имеется в сем заведении. 
     И у г-жи Луазо сжалось сердце, когда хозяин вернулся с четырьмя бутылками в руках. Все вдруг стали общительными и шумливыми; сердца взыграли бурным весельем…

Вот такие нравы, граждане судьи.

 

Дочь титулярного советника

 

История с грехопадением Сонечки Мармеладовой в «Преступлении  и наказании» крайне печальна. Достоевский  рассказывает об этом «жертвоприношении» устами отца, спившегося чиновника Семёна Захаровича Мармеладова. Его супруга Катерина Ивановна вынуждает падчерицу совершить грех ради пропитания семьи:

<…>А тут ребятишки голодные… А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, — что в болезни этой и всегда бывает: «Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь и теплом пользуешься», а что тут пьешь и ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят! Лежал я тогда… ну, да уж что! Лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она, и голосок у ней такой кроткий… белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое), говорит: «Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое дело пойти?»  А уж Дарья Францевна, женщина злонамеренная и полиции многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась. «А что ж, — отвечает Катерина Ивановна, в пересмешку, — чего беречь? Эко сокровище!»

<…> с тех пор дочь моя, Софья Семеновна, желтый билет принуждена была получить и уже вместе с нами по случаю сему не могла оставаться. <…> И заходит к нам Сонечка теперь более в сумерки, и Катерину Ивановну облегчает, и средства посильные доставляет. Живет же на квартире у портного Капернаумова, квартиру у них снимает…»

В романе мы находим три коротких портрета Сони, сделанных Фёдором Михайловичем очень красочно. Вначале — в облике профессиональной уличной проститутки. Затем, в комнате Раскольникова, — в своём истинном облике: «Раскольников не узнал ее с первого взгляда.  <…> Теперь это была скромно и даже бедно одетая девушка, очень еще молоденькая, почти похожая на девочку, с скромною и приличною манерой, с ясным, но как будто несколько запуганным лицом. На ней было очень простенькое домашнее платьице, на голове старая, прежнего фасона шляпка; только в руках был, по-вчерашнему, зонтик. Увидав неожиданно полную комнату людей, она не то что сконфузилась, но совсем потерялась, оробела, как маленький ребенок, и даже сделала было движение уйти назад…»

И последний портрет Сони, увиденный опять глазами Раскольникова перед сценой чтения Евангелия: «С новым, странным, почти болезненным, чувством всматривался он в это бледное, худое и неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнем, таким суровым энергическим чувством, в это маленькое тело, еще дрожавшее от негодования и гнева, и все это казалось ему более и более странным, почти невозможным. «Юродивая! юродивая!»  — твердил он про себя…»

 

В конце романа для Сони приготовлено знаменательное место возле главного героя. Она, если помните, отправилась в Сибирь за Раскольниковым, и своей любовью возвращает его к жизни.

 <…> Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого. Они положили ждать и терпеть. Им оставалось еще семь лет; а до тех пор столько нестерпимой муки и столько бесконечного счастия! Но он воскрес, и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она — она ведь и жила только одною его жизнью!..»

Соня Мармеладова, оказалась сильной личностью и не нуждается в защите. Она получила всё по заслугам, и отпустим её с миром.

 

Марат Гаджиев

Просмотров: 1