Культура

«Я полюбила вас, Анна Ахматова»

«В 1910 (25 апреля старого стиля) я вышла замуж за Н. С. Гумилёва, и мы поехали на месяц в Париж».

Он любил три вещи на свете:

За вечерней печенье, белых павлинов

И стёртые карты Америки.

Не любил, когда плачут дети,

Не любил чая с малиной

И женской истерики.

…А я была его женой.

1910

Николай Гумилёв в 1912 г. напишет:

Неслышный и неторопливый,

Так странно плавен шаг ее,

Назвать нельзя ее красивой,

Но в ней все счастие мое.

Его расстреляли под Кронштадтом, а она продолжала жить:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

1921

Странное воспоминание Анны Ахматовой, как короткая справка о себе, видимо, для издательства написано в 1965 году. Впоследствии оно помещалось неоднократно в лирических сборниках разных лет. Один из последних советского периода выпущен издательством «Художественная литература» в 1989 году.

Странное и сухое, поскольку о муже и сыне в нём по одной строчке и как бы вскользь, с утаённой любовью.

Читаем: «В 1921 году вышел мой первый сборник стихов – «Вечер». Напечатано было всего триста экземпляров. Критика отнеслась к нему благосклонно.

Первого октября 1912 года родился мой единственный сын Лев».

Сборник «Вечер» — простенькое издание в мягком переплёте — на самом деле был встречен восторженно и определил Анну Андреевну в ряду первых поэтов.

На вечере, посвящённом 125-летию Ахматовой, в Махачкале литературовед Муса Гаджиев высказал мысль о том, как Ахматова пыталась уйти от славы, которую принесли ранние стихи. После двадцатых годов её не издавали. Становится понятно, почему спустя десятилетия она так сдержано пишет статью о себе и близких. Всё страшное и лучшее уже случилось.

И дальше: «Я с самого начала знала всё про стихи – я никогда ничего не знала о прозе. Первый мой опыт все очень хвалили, но я, конечно, не верила. Позвала Зощенко. Он велел кое-что убрать и сказал, что с остальным согласен. Я была рада. Потом, после ареста сына, сожгла вместе со всем архивом».

Представляю антиутопию, в которой после катастрофы нашли бы несколько книг, одна из которых Анны Ахматовой, с этим предисловием. Как выхолощен образ поэта. Этот счастливчик будет искать в книге что-то важное для своего спасения, и вот, перелистывая страницы, он натыкается на «Реквием». Он написан после ареста Льва Гумилёва, обысков квартиры, бесконечных стояний в тюремных очередях на свидание к сыну:

<…>

Опять поминальный приблизился час.

Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,

И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,

Сказала: "Сюда прихожу, как домой".

Хотелось бы всех поименно назвать,

Да отняли список и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров

Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,

О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня

В канун моего поминального дня.

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем — не ставить его

Ни около моря, где я родилась:

Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь

И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век

Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

(Эпилог «Реквиема». 1940, март, Фонтанный дом)

Литературный критик Лидия Гинзбург пишет, насколько стойко и достойно Ахматова переносила обрушившиеся на нее несчастья: «У нее дар совершенно непринужденного и в высокой степени убедительного величия. Она держит себя, как экс-королева на буржуазном курорте. …Ахматова явно берет на себя ответственность за эпоху, за память умерших и славу живущих. Кто не склонен благоговеть, тому естественно раздражаться, — это дело исторического вкуса».

От Ахматовой нам осталось множество тайн. Вот как она выписывала свой образ.

1942 г.

Седой венец достался мне не даром,

И щеки, опаленные пожаром,

Уже людей пугают смуглотой.

Другое после 1943 г.

А в зеркале двойник бурбонский профиль прячет

И думает, что он незаменим,

Что все на свете он переиначит,

Что Пастернака перепастерначит,

А я не знаю, что мне делать с ним.

В 1950-х годах

Себе самой я с самого начала

То чьим-то сном казалась или бредом,

Иль отраженьем в зеркале чужом,

Без имени, без плоти, без причины.

Запрет с её имени снимается только в конце 1950-х годов. В 1964-м Ахматовой присуждают престижную международную премию «Этна-Таормина», а в 1965-м ей присваивается почетная степень доктора Оксфордского университета.

Остались стихи, дневники Павла Лукницкого, посвящения других поэтов и портреты Ахматовой.

Александр Блок в 1913 году:

«Красота страшна» — Вам скажут, —

Вы накинете лениво

Шаль испанскую на плечи,

Красный розан — в волосах.

В 1914 году другой небезызвестный поэт Осип Мандельштам отмечает:

Вполоборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

11 февраля 1915 г. Марина Цветаева напишет:

Анне Ахматовой

Узкий, нерусский стан —

Над фолиантами.

Шаль из турецких стран

Пала, как мантия.

Вас передашь одной

Ломаной черной линией.

Холод — в весельи, зной —

В Вашем унынии.

Вся Ваша жизнь — озноб,

И завершится — чем она?

Облачный — темен — лоб

Юного демона.

Каждого из земных

Вам заиграть — безделица!

И безоружный стих

В сердце нам целится.

В утренний сонный час, —

Кажется, четверть пятого, —

Я полюбила Вас,

Анна Ахматова.

Николай Николаевич Пунин, который какое-то время был другом Ахматовой, а затем возлюбленным, еще в 1914 году говорит в своем дневнике о наиболее выразительных ее чертах: «…Она странна и стройна, худая, бледная, бессмертная и мистическая. …У нее сильно развитые скулы и особенный нос с горбом, словно сломанный, как у Микеланджело… Она умна, она прошла глубокую поэтическую культуру, она устойчива в своем миросозерцании, она великолепна…»

8 марта 1966 года через несколько дней после смерти Ахматовой Всеволод Рождественский пишет:

Она стояла, вглядываясь в лица,

В сердца поэтов всех веков и стран,

И горбоносый профиль флорентийца

Прорезался сквозь тающий туман.

Марат ГАДЖИЕВ 

Просмотров: 1