Нет сомнений в том, что каждый праздник, отмечаемый в нашем обществе, как–то связан или ассоциируется с определенным знаковым событием или с конкретной личностью.
К примеру, если бы не Роза Люксембург и ее манифестация в знак протеста против ущемления прав работающих женщин, мы, наверное, не имели бы такой прекрасный праздник по весне, именуемый Международным женским днем.
Думаю, буду понят правильно, если позволю себе сказать, что он, хотя и называется политически громко, но у нас, у мужчин в особенности, ассоциируется с милым, добрым, душевным, отзывчивым, готовым прийти на помощь человеком – МАМОЙ.
К большому сожалению, когда она рядом, мы в жизненной спешке, в обыденном течении своих «неотложных дел» позволяем себе не позвонить ей, не заглянуть с утра, чтоб поздороваться, не сообщить вечером о возвращении… Ну а когда вдруг… Тогда уже поздно…Мы пытаемся вернуть былое… Писать ей оды, стихи…Даже у тех, кто никогда не дружил со строкой, на удивление, прорезается поэтический талант. Хотя очень скоро выясняется, что это лишь кем-то написанные за гонорар слова, не несущие в себе ни тепла, ни сочувствия, ни любви к самому дорогому человеку — МАМЕ.
Однако нельзя любить ее для вида, дежурно. Все это должно быть искренне, от всей души. И ни в коем разе — чтобы получить положительные отзывы окружающих…
В этой связи я всегда вспоминаю Ахмада Сулейманова. Умудренного жизненным опытом писателя и поэта, драматурга и этнографа. Человека, у которого мне посчастливилось не только учиться журналистике, но и быть исключительно добрым, внимательным, чутким, отзывчивым к самой близкой и понимающей меня женщине – МАТЕРИ.
…Начало, как принято теперь их называть, лихих 90–х. Зима. Холод. Снег. И все же мой старший друг и наставник Ахмад Сулейманов первым из всех наших сотрудников решил поехать ко мне в Адильотар. Затем мы с ним очень подружились и объездили всю нашу республику, собирая полевой материал для его книги по топонимии.
В этом замечательном человеке мне всегда импонировала доступность, простота в общении, умение вызвать на откровенный разговор собеседника. Заходя во двор, он обязательно узнавал имя хозяина или супруги, приветствовал: «Мира и добра этому благодатному дому. Мы наслышаны, что тут всегда рады гостю. А он–то от Всевышнего!» И так в каждом доме. В любом селе.
…В тот зимний вечер мама моя, привыкшая к тому, что я возвращался иногда поздно, но не всегда с гостями, вдруг растерялась: «Вы пока поешьте все, что на столе, а мы за это время приготовим жижиг–галнаш (галушки с мясом и чесночной приправой. – Ред.)».
— Савдат, ты можешь быть совершенно спокойна за этот стол, — отметил Ахмад, принимаясь за трапезу. — Мы с удовольствием пили калмыцкий чай и с аппетитом ели пирожки с картофелем.
Затем Ахмад каждый раз при наших встречах в Грозном или у меня дома рассказывал про эти пирожки и чай моей мамы…
Долгими зимними вечерами, когда расходились гости, мы могли, систематизируя проведенную за день работу, почитать друг другу что-то из поэзии, полемизировать, дискутировать. В один из таких вечеров, листая мои старые, пожелтевшие дневники, он удивленно спросил: «Столько записей, статей, очерков, зарисовок — не может быть, чтоб ты ничего не написал о своей прекрасной матери Савдат!»
Тогда я с большим волнением достал свой студенческий дневник. Он открывался именно этими стихами:
Частенько дом покидая,
Оставляя семью и тебя,
В сердце печаль сохраняя,
Уезжаю в чужие края…
В полете небесном тоскую,
В вагоне стучащем грущу,
Ведь я оставляю родную,
Милую МАМУ одну…
Частенько снятся ночами
Ее морщинки у глаз.
Их становится больше с годами,
Замечал я это не раз…
За околицу часто выходит,
Волос ее все белей.
Может, напишет сыночек
Три строчки о жизни своей…
Летят телеграммы и письма
В наш скромный родительский дом.
И все ей понятно и близко,
Что в сердце творится моем.
…Не насовсем покидая
Очаг родового огня,
В сердце печаль сохраняя,
Уезжаю в чужие края…
Я, естественно, затаив дыхание, ждал вердикта умудренного жизнью визави. Стихи уже были опубликованы в нашей вузовской многотиражке как раз к празднованию Международного женского дня. А редактор Людмила Павловна Иванина, видимо, очень хотела сделать подарок и мне – я родился 8 марта.
Ахмад подошел ко мне, с присущей ему теплотой положил на мое плечо свою худую руку и сказал: «Не зря, старик, изводишь бумагу! Но работать надо!»
Сегодня, оглядываясь назад, понимаю: хоть и есть что вспомнить в моей журналистской карьере — звание, дипломы, «Золотой орел» и т. д., но выше той оценки, которую дал Ахмад Сулейманов, для меня не существует. Так оно и будет всегда. Ибо этих теплых слов я удостоен за стихи, посвященные матери. Именно пред ней мы в неоплатном долгу. Именно под ее ногами и находится рай. Именно она нас ждет и встретит в любое время суток. В любую погоду…
Март. Снова весна. Уже очередная весна, которую, к большому сожалению, встречаю без матери. Однако жизнь продолжается. Нужно жить, но вечно помня о наших матерях, почитая их каждодневно, а не только раз в году – 8 Марта.
И вновь хочу вернуться к строкам, написанным, когда не стало моей МАМЫ. На чеченском – НАНА. Что самое удивительное: на каком бы языке ни произносилось это близкое и дорогое до боли слово — мама, апа, эбель, нана, — оно ласкает слух, с невыразимой силой возвращает нас в далекое и беззаботное детство, в скромный родительский дом, во двор с калиткой в сад или в огород…
…И учился я, и строил. Целину я поднимал.
Каждый раз я, возвращаясь,
НАНУ нежно обнимал.
Видел, как она устала. Грусть,
печаль ловил в глазах.
Доброта мне душу грела, излучалась,
что в словах.
…Случай этот не забуду. (Было это хоть давно).
Провожая, попросила:
«Сын, надел бы ты пальто!»
«Ведь погода состоялась. На дворе весна»,
— сказав,
Улыбнувшись НАНЕ нежно, я ушел, ее обняв…
…Разыгралась вдруг погода.
И вернулась вновь зима.
Нану вспомнил у порога. Ее грустные глаза.
Оказался я в больнице. Помогли мне доктора.
Ночью НАНА мне приснилась.
По щеке текла слеза…
…Столько лет прошло с тех пор.
Голос НАНЫ с далека
Слух ласкает нежно мне:
«Ты оделся чуть слегка!»
Как бы это все вернуть?
Заглянуть чтоб ей в глаза,
Чтоб с щеки ее смахнуть,
побежит коль вдруг слеза…
НАНА, милая моя, коли можешь, мне прости
Все грехи мои былые. Тяжело их груз нести.
Пред могилою твоей опускаясь на колени,
Сожалею, столько слов, что сказать мы не успели…
…В доме дети подросли. И шалят частенько внуки.
Их сажая на колени и беря на руки,
Тебя нежно вспоминаю: по щеке бежит слеза,
Хоть горька она на вкус, как весной роса чиста…
Две пятерки за плечами. На душе тоска,
Как и прежде, голос НАНЫ слышу я издалека.
Он мне слух ласкает нежно, помогая жить.
Память есть, мой друг, попутчик. Без нее как жить?
Грустным вышел мой сонет. К юбилею своему,
Чтоб другим уроком стало, потому-то и пишу.
НАНА будет жить, покуда помнить будем мы о ней.
Ее образ каждодневно помогает быть мудрей.
Умар ЯКИЕВ
