К 150-летию со дня рождения Тажудина (Чанка) из Батлаича
Юбилейная научная сессия, посвящённая юбилею аварского поэта Тажудина из Батлаича, открылась 18 марта в Институте языка, литературы и искусства ДНЦ РАН. Его в простонародье упоминают часто просто как Чанка.
Любопытная вещь. Плановое мероприятие, чтение докладов, а зал полон учёных и деятелей литературы.
Меня интересует другое, не монотонное и обобщённое, что можно почти дословно вставить в описание жизни современников поэта. Не груз эпохи, а творческая судьба Чанка в отмеренном ему земном промежутке времени. Она была не слишком счастливой и длинной, он прожил 43 года.
Как это отразилось на его образе мыслей? Хочу слышать написанные им строки и почувствовать поэтичность слов.
Земные дни проведу в печали,
В судный день чтоб получить защиту.
Любовь к тебе сохраню в костях,
В тёмной могиле чтоб стала утешением,
Терпеть мне эту муку до умопомрачения,
Чтоб предстать перед судом
в день светопреставления.
Безусловно, мне доступен для осмысления только перевод с аварского языка на русский — это серьёзная преграда в наше время, когда нет настоящих переводчиков. Но Чанка перевели давно, ещё в советское время, когда создавалась когорта дагестанских классиков. По сути, в середине XX века это был политический заказ и возводили такие олимпы во всех союзных и автономных республиках. Плохо или хорошо, но благодаря этой установке, на литературу прошлого обратили внимание. Но не стоит принижать тех, кто работал до нас, по крайне мере, исследователи дагестанской литературы сделали всё возможное в тех обстоятельствах. Собирали, фиксировали, переводили, публиковали.
Четыре элегии
Давайте предоставим слово специалисту-литературоведу, доктору филологических наук Ч. С. Юсуповой, которая назвала свой доклад «Элегии-плачи».
Публикуем выдержки из него.
В конце 19-го — начале 20 века Тажудином написаны четыре элегии: «На смерть Инквачилава» («Инквачилав хвеялде», 1897), «На смерть Курбанали» («КъурбангIалиде»? 1900), «На смерть Сайгидул Батала» («Сайгидул БатIалиде», 1905), «Погибшая девичья краса» («Ясазул сси хвараб», 1906). Первые две элегии посвящены памяти крупных общественных и религиозных деятелей эпохи Шамиля и Нового времени (конца 19-го в.) Инквачилава и Курбанали…
<…> Близкое соседство аулов Батлаич и Гиничутль открывало возможность частых встреч и хорошего знакомства Тажудина и Инквачилава. Об этом свидетельствует и сама элегия «На смерть Инквачилава».
По значительности объема и по важности входящего материала, поднятых и решаемых в ней задач, элегия представляет собой сложный художественный организм. Характерной чертой эстетизации героя – Инквачилава, борца и сподвижника Шамиля, является восприятие его в единстве религиозного и политического содержания. Перед нами раскрывается картина целого народа, попавшего под стихию безмерной беды. Поэт исполнен страстным желанием донести до читателя во всей полноте выпавшие на долю родного народа беды, утраты и страдания.
Поставленные для удержания мира
Могучие горы рассыпались,
Не оставив для спасения даже уступа
Человеку, попавшему под потоп.
Высохла вода в океанах,
В которых плавали корабли,
Не осталось в родниках влаги,
Чтобы омыть умершего.
Вознесение Инквачилава достигает высшей точки, своего предела именно в религиозной сфере. Для решения намеченной цели поэт находит совершенно неожиданные способы и формы. Весь процесс возвышения переносится в потусторонний мир, предстает в картинах мусульманского погребения. При этом все формы и атрибуты мусульманского захоронения, начиная с момента омовения умершего, одушевлены, наделены свойствами живого человека, они сострадают и оплакивают умершего, гордятся близостью и сопричастностью к великому человеку…
<…> Элегия Тажудина «На смерть Курбанали»
посвящена памяти известного ученого-арабиста Курбанали из Ашильты.
Если с пылающим вздохом стану я сетовать,
Будут ли люди меня осуждать?
Если, упомянув святого, сложу я плач,
Станет ли писать писарь его слева направо?
На землю шемахинскую, где похоронен мой шейх,
Ливнем пролей мои слезы, небесное облако,
Земным силам, ушедшим в могилу,
Обняв, передай привет, ветер сирийский.
Элегия наряду с высокой арабоязычной лексикой органично вбирает в себя тончайшую образность аварской народной лирики, известные формы и образы национальной похоронной культуры. В привычных и общепринятых национальных традициях приступает поэт к выражению соболезнования родным и близким Курбанали с прямым названием их имен — матери Шамай, родственников Абдуллы, Абдурахмана. Дальше круг тех, кто понес утрату, расширяется, глубже и полнее раскрывая образ большого ученого-арабиста. Утрата так велика, что «наука и законы религии скорбят, оставшись в одиночестве». Курбанали был неутомим в желании проникнуть в глубокие смыслы Корана. Ярко и красочно описывает Тажудин необычайно трудоемкий процесс освоения исламских текстов. Вознесение героя в его религиозном, божественном содержании достигает дальше своего высшего предела, апогея, сопоставлением его с образом Али — близкого родственника и верного сподвижника самого Пророка:
Был ведь ученый, которому покорились науки,
Принявший наследие Али, преданный роду…
Воздав должное памяти выдающихся сынов отчизны Инквачилава и Курбанали, Тажудин завершает определенный этап развития элегии скорби и вознесения…
<…> И последняя элегия Тажудина – «Погибшая девичья краса». Это необычная элегия. В ней нет высоких героев, нет описаний и героических подвигов. В ней воспевается необыкновенная красота юной девушки Салихат, оплакивается ее ранняя смерть, но воспевается так искусно, так возвышенно, оплакивается так проникновенно, так горько, что элегия становится настоящим явлением, подлинным событием в истории аварской литературы…
Элегия «На смерть Сайгидул Батала» представляет собой крупное художественное произведение — в нем 164 строки, написаны широким, размашистым одиннадцатисложным размером. В сравнении с вышерассмотренными элегиями, здесь прежде всего обращает внимание полное отсутствие непонятных, заимствованных из иной лексики слов и образов. Перед нами открываются богатейшие, поистине неисчерпаемые возможности родного, аварского языка.
<…> Женская красота в элегии приравнена к подвигу, подвижничеству, и гибель ее воспринята как общенародная беда, сопровождающаяся вселенским трауром, созданием возвышенного плача, вбирающего в себя глубокие переживания простых горцев. Дальше — высокая патетическая речь, возвышенная «аджамская» стилистика сменяется горестными, волнующе искренними и проникновенными образами аварской плачевой культуры.
<…> Высокие герои Тажудина — самоотверженные защитники родины и мудрые наставники народа, бесстрашные юноши и прекрасные девушки — выполняют главные поэтические задачи: воспеть и сохранить для потомков основные гражданские, духовные и эстетические ценности.
***
Думаю, это было правильное решение — предоставить слово знающему человеку. Другое дело, что научный доклад — не газетная статья и требует планомерного подхода без случайных эмоциональных оценок. И очевидно, что внимание к такому материалу должно быть более пристальное. А когда он опирается на живые строки стихов, то появляется конкретный предмет размышления о поэзии Чанки.
Марат Гаджиев
