Выхожу я утром на улицу и вижу во дворе несколько человек, сидящих на лавке слева от нашего подъезда. По их лицам я понял, что случилось что-то нехорошее в нашем доме. Правда, немного людей там было, всего лишь пять-семь человек. А рядом к дереву прислонена крышка от гроба с крестом. Я не помню, чтобы когда-нибудь в жизни видел так близко крышку гроба отдельно от самого гроба. Она и привлекла мое внимание. Сейчас мне кажется, что я чересчур уж долго смотрел на нее и этим, может быть, обидел кого. Простите меня, пожалуйста: уж больно красивый был крест, и я засмотрелся.
Кивком головы поздоровался с теми, кто показался мне знакомым, и быстро прошел мимо. По дороге подумал, что нехорошо я поступил — не сел с ними на лавку, не спросил, кто ушел из жизни.
Когда вечером вернулся, понял, что уже похоронили умершего. А мужчины все еще сидели на лавке. Среди них был и таксист из нашего двора, русский мужчина лет под пятьдесят. Мы с ним почти приятели. В пору моей молодости много было в нашем городе отличных русских парней, с которыми я дружил. И Славик, таксист тот, кажется мне именно таким человеком.
По тому, откуда доносился разговор и тихий плач, я понял: беда случилась с кем-то из моих соседей. Спрашиваю я у Славика, кто тут умер. Он показывает на третий этаж слева над моей квартирой. О боже! Это они, пожилая пара. Но кто: он или она?
Познакомился я с ними год назад, хотя с женщиной здоровался с первых же дней, как переехал жить в город. Я всю осень и зиму на утреннюю прогулку ходил в парк Ак-Гель. Они тоже ходили туда, красивая такая пожилая пара. Он худой, поджарый, и она, очень привлекательная в своей полноте женщина. Она быстро уставала от ходьбы, часто останавливалась и садилась на скамейку, он же поджидал ее в сторонке. Я даже решил, что они брат и сестра. Не знаю, почему. И сказал ей об этом, когда возвращал его книги. «Вот книги вашего брата», — так и сказал. Она улыбнулась и ответила, что он ее муж, а не брат.
Однажды в парке они увидели, как я набирал земли в целлофановый пакетик под комнатное растение. Он сказал, что эта земля не годится, лучше взять в магазине. Тогда и близко познакомился я с ними. Скоро разговор перешел к самим комнатным растениям. Он хорошо разбирался в них и на следующую встречу принес две книги, скорее, два атласа по комнатным растениям. Я читал их полмесяца и никак не мог выбрать, какое растение посадить в нашей двухкомнатной квартире. Так и не остановившись ни на одном, книги я вернул. А жена моя взяла и посадила лимон: хоть польза будет.
А женщина та (звали ее Любовь Алексеевна) каждый день после прогулки ходила в магазин. Моя жена видела ее в окно, когда она возвращалась оттуда с полными пакетами, и все удивлялась: «Что она покупает?» А внук мой Даник, когда их видел, звал меня к окну и говорил: «Вот друзья твои идут, дедушка».
Я вчера сказал жене по телефону (сейчас она дома в горах), что умерла Любовь Алексеевна. И услышал в ответ, как она заплакала, хотя почти не знала ее.
Даже не знаю, были ли по ней поминки: в тот день я был в Избербаше на соболезновании. Наверное, все-таки были: у них же две дочери, внуки. Вчера я их встретил, ее мужа и старшую дочь, когда возвращался с утренней прогулки. Они шли по тому маршруту, по которому ходила она тоже на прогулку каждое утро. Валерий Владимирович (так звать ее мужа) обнял меня и заплакал. Я его не видел и в день смерти жены. В тот день, как похоронили жену, он ушел на берег моря один мыкать свое горе.
Сегодня встретил его опять, когда возвращался с прогулки. Он и сегодня ходил по тем местам, где годами прогуливался с женой. Видно было, что он плакал. Мы подымались с ним по лестнице (я живу на втором, он — на третьем этаже), и я пригласил его к себе, сказав: «Давай помянем Любовь Алексеевну». Он согласился.
Из разговора с ним я узнал, что он коренной дагестанец. Его отец пошел на войну из Махачкалы. В самом конце войны по ранению попал в госпиталь на Украине и здесь познакомился с будущей матерью Валерия. Она в том же городе охраняла военные склады. Там в 1945 году и родился мой сосед Валерий Владимирович. А в 1946-м отец его вернулся в родной город с женой и сыном. Получается, что я еще на свет не родился, когда сосед мой уже жил в нашем городе. Выходит, что он намного больше махачкалинец и дагестанец, чем я.
В беседе со мной он прослезился и сказал, что очень неправильно это, когда жена умирает раньше мужа. Было это сказано на пятый день после похорон жены.
Я спросил у него, кем он работал до выхода на пенсию. Он ответил, что работал по таким профессиям, откуда отправляют на пенсию десять лет раньше обыкновенного. Потом добавил, что «работал на физически трудных и вредных работах». Уточнять, конечно же, не стал: не интервью же я у него брал.
После «поминок» он выдал мне семейную тайну и сказал, что Любовь Алексеевна за глаза называла меня «наш писатель», а он – «интеллигентом». Сегодня я сказал ему, что «никакой я не писатель», что пишу только маленькие рассказы для газеты. Знаете, что он ответил? Он сказал вот так: «Как ты живешь со своей профессией, которая сейчас не востребована?» Меня это даже обидело: как это не востребована моя работа? Неужели совсем не нужно людям то, что я сейчас делаю?
Да, конечно. Далеко ходить за примерами не надо. Я помню то время, когда газета «Молодежь Дагестана» выходила тиражом в тринадцать тысяч экземпляров, а сейчас ее тираж чуть больше трех тысяч. А когда она называлась «Комсомолец Дагестана», наверное, издавалась еще большим тиражом, потому что все члены ВЛКСМ подписывались на нее.
Я уже писал о том, какая читающая публика была советский народ, как люди записывались в очередь в книжных магазинах и будках союзпечати, чтобы подписаться на ежегодные издания-приложения к газетам и журналам, как они по килограммам собирали макулатуру, чтобы получить книги по талонам. Я уже писал об этом. Наверное, немногие читали и мою статью.
Мне очень хочется однажды крикнуть в людном месте: «Народ! Что с вами происходит? Вы же таким образом можете забыть алфавит! Есть еще, кроме денег, и другие человеческие ценности!» Вряд ли я это когда-нибудь сделаю. И потому, успокоившись, и, как писал В. Маяковский, «наступив на горло собственной песни», приведу маленький пример того, что дополнительные знания никогда лишними не бывают. Я говорю во всеуслышание: «Любые знания – это сила! А большие знания – большая сила!»
Недавно я спросил у одного моего племянника, читает ли он мои рассказы в газете. Багомед (так его звать) мне сказал следующие слова: «Что вы говорите, Мурад Аммаевич?! Я не только читаю, но и живу от пятницы до пятницы в ожидании вашей газеты». И добавил, что, читая некоторые мои рассказы, «он, как и Диккенс, плачет… стонет от боли, как Флобер, или хохочет, как Гоголь» (К. Паустовский «Золотая роза»). Не верите – спросите у моего брата Магомеда Раджабова, депутата НС РД. Багомед ему тоже сказал об этом.
Я же верю своему племяннику и бывшему ученику. В доказательство тому, что он сверхчувствительный человек из читающей публики, приведу пример из его молодости. После окончания средней школы в своем родном селе Багомед поехал в Москву поступать в Московский энергетический институт. Тогда в вузах был свой проходной балл, по которому принимали на учебу после сдачи вступительных экзаменов. Тогда многие мои ученики именно по проходному баллу и поступали в московские институты.
Он хорошо сдал первые экзамены. Оставался самый основной, экзамен по физике. Если он сдаст его на «отлично», он становится студентом по общему количеству набранных баллов. Если же получит «хорошо», тогда ему придется приехать поступать учиться в Москву в следующем году. Он знал об этом. Равно как и преподаватель, принимающий экзамен. Я не знаю, как ответил племянник мой на билет по физике: меня там не было. Но знаю, что случилось дальше: мне об этом рассказывали очевидцы.
Пожилой мужчина (знать, был он тоже сверхчувствительный человек из читающей публики) держит в одной руке экзаменационный билет, в другой – ручку. Спрашивает у абитуриента, знает ли он восточную поэзию… Багомед, недолго думая, начал читать наизусть Расула Гамзатова. Когда он остановился, экзаменатор спрашивает, знает ли он так же хорошо Омара Хайяма. Багомед стал читать рубаи Хайяма еще лучше, намного выразительнее, чем отрывки из поэмы Гамзатова «В горах мое сердце».
Экзаменатор по физике прерывает абитуриента и сам читает Омара Хайяма. Багомед читает одно рубаи, экзаменатор – следующее. Они сменяли друг друга, читая рубаи величайшего поэта Востока. Знать, они заучивали их по одному и тому же сборнику. Остальные абитуриенты и экзаменаторы, сидящие при этом в огромной аудитории, очарованные, слушали двух больших любителей поэзии Востока. Не верите – спросите самого Багомеда.
Когда мне первый раз рассказывали об этом, я невольно вспомнил горские легенды о соревнованиях наших ашугов в давние-давние времена.
В том году Багомед поступил в МЭИ и окончил его ровно через пять лет. Теперь живет и работает в нашем городе. А что же я? С гордостью рассказываю эту историю при каждом удобном случае. Ведь это я привил племяннику и ученику любовь к восточной поэзии.
Гаджимурад Раджабов
